Признание самоценности тела

На теле тоже бывает кое-что написано. Речь не обязательно о татуировках, которые здесь любят делать, — знаках вечной привязанности, нанесенных на тыльную сторону кисти, памятных отметках на плече или неснимаемой замене кольца вокруг пальца. Впрочем, и татуировка уже о чем-то говорит: в известном смысле это данное собственным телом, собственной кожей обещание, теряющее силу только с прекращением существования тела. Речь также не просто о нагом теле, здесь в среднем, пожалуй, более мускулистом, широком, крепком, более «крестьянском», чем в наших обществах.

После своего знакомства с баней я имею в виду нечто иное: так сказать, неомраченное, даже целомудренное отношение к телу, еще не знающее общественной дискриминации живого прикосновения к чужой плоти и далекое от умения держать себя, превращающегося в чопорность. Нагота существует как данность, а не как нечто судорожно отвоеванное. Обращению с чужим телом — намыливанию, «нахлестыванию» березовыми или дубовыми вениками, возбуждающему циркуляцию крови и форсирующему процесс потовыделения, короче, всему ритуалу русской парной бани, — еще не мешает ставший нормой рефлекс на интимность. Это признание самоценности тела, желающего быть объектом ухода и переживания, имеющего собственные требования, как природный организм, который следует регулярно обрабатывать, чтобы он мог дольше выдерживать воздействие климатических условий.

Произведения Иоганна-Себастьяна Баха

Впрочем, само основание Консерватории совершалось как акт нового общественного и национального самосознания. Еще в 1861 г. Рубинштейн указывал на необходимость самостоятельного музыкального образования. Чайковский и Римский-Корсаков никогда не делали тайны из своей симпатии к более яркому национальному колориту в музыкальной жизни Москвы. И когда в 1905 г. Москва оказалась ввергнутой в первую революцию, Консерватория не осталась в стороне. В марте 1905 г. ее студенты 208 голосами против 117 решили объявить забастовку солидарности с Римским-Корсаковым, уволенным в Петербурге. Консерватория была закрыта. Критика авторитарного стиля руководства и методов обучения, оставшихся неизменными со времен Рубинштейна, раздавалась во всеуслышание, а во время баррикадных боев Консерватория даже ненадолго превратилась в лазарет. С места боев на находившейся неподалеку Малой Бронной похищалось оружие, которое прятали в одной из труб большого консерваторского органа.

Консерватория и до революции никогда не была аристократически окостенелым заведением; еще до 1917 г. в ней наблюдалось стремление сочетать солидность с как можно более активной общественной жизнью.

О непоколебимости и твердости, совсем не обязательно означающих оторванность от жизни, говорит то обстоятельство, что как раз на гребне революционной волны, 25 ноября 1917 г., три профессора консерватории — Орлов, Дулов (скрипка) и Сабанеев (орган) — собрались в Малом зале, чтобы дать концерт из произведений Иоганна-Себастьяна Баха.