Мастер цитаты

Здесь же все не так: разделение труда, тейлоризм еще слишком мало продвинулись, а дисциплина в слишком большой степени приходит извне и сверху, чтобы они могли подчинить себе «внутреннего человека». Избыток внешнего господства сочетается с внутренней природой, пока не очень затронутой перенесенным внутрь общественным принуждением. Спорт — не примирение расколотых побуждений, а движение еще не разделенных людей. Мериться силами их толкает не внутренняя дисциплина или внутренняя заповедь, а более сильный противник. «В поте лица твоего можешь ты подчинять себе мир, в особенности противника в соревновании». У европейского человека внешнее — уже внутри; сила, которую он применяет для господства над своей внутренней природой, выходит из него в борьбе с другим. Короче говоря, насколько СССР пойдет по пути буржуазного развития, настолько ему будет угрожать утрата добуржуазного отношения к движению тела. Кажущаяся идентичность бегунов в Центральном парке на Манхэттене и в Лужниках, возле стадиона им. Ленина, скрывает под собой видовое различие. Шостакович — мастер цитаты: танго, фокстрот, чарльстон удаются ему, как будто он сам немало времени просидел в темноте за фортепьяно, играя мелодии к немым фильмам. В его музыке можно расслышать не только насмешку пианиста над инструментом, не соответствующим новому средству массовой информации — кино, но и отстраненность строителя нового мира.

Золотой век

Таково, во всяком случае, первое впечатление от исполнения «Золотого века» — написанного в 1929 г. балета Шостаковича, который раскопали и поставили с небольшими переделками в Большом театре. Шостакович музыкальными средствами изобразил борьбу молодежи с жалкими карикатурами на жалкий старый мир, конфликт между декадентской средой нэповской буржуазии и смельчаками-комсомольцами. Сильный человек не просто составляет контраст с приходящим в упадок телом, это — культовая фигура будущего. У Бориса, комсомольского активиста, возглавляющего молодежный агитколлектив в Одессе, нет ничего общего с дамочками и нэпманами, развлекающимися в ресторане «Золотой век». Конечно, дело не обходится без любовной истории: девушку Риту спасают от соблазнов и двусмысленных знаков внимания нэпманов. Но вот что странно: сильнее всего сцены, в которых показана буржуазия, — танго, в котором тела на миг застывают в каждой позе, изгибаются, льнут друг к другу и всё не могут достаточно сблизиться, ритуальный хоровод тустепа и фокстрота. Всё — как рисовал Георг Гросс. Так же угловато, заострено, лозунгово и плакатно. Шостакович создает музыку в стиле Гросса: вновь и вновь раздаются издевательский смех кларнетов, подвывание саксофонов, сентиментальное фортепиано, ставят всё под сомнение промежуточные тоны флейт, вновь и вновь столь энергично начинающиеся ритмы теряют темп, повинуясь властному «под сурдинку».