Наступление наисовременнейших сумерек богов

Наверху располагались председатель суда Ульрих с обритым наголо черепом и свиными глазками, военный юрист Никитченко, позже выполнявший функцию судьи на Нюрнбергских процессах; государственный обвинитель Вышинский с седыми усами, в крахмальном воротничке и элегантном костюме занимал место, где сейчас находится пианистка. В этом помещении внезапно оказал сопротивление Крестинский и вел свой последний бой Бухарин, красноречиво оперировавший категориями гегелевской диалектики, перехитривший прокурора и сам оказавшийся в плену своеобразной хитрости исторического разума. Место, где свидетели, как им казалось, видели то, что видели, заслуживает особого мемориала. Но как наглядно представить самоубийство разума, наступление наисовременнейших сумерек богов?

В здании бывшего Благородного собрания состоялся и другой, музыкальный финал — в 1948 г., когда первый съезд Союза композиторов в Колонном зале «единогласно» предал анафеме формализм Шостаковича или Прокофьева.

А вот еще одна точка пересечения: гостиница «Метрополь», которая после переезда Советского правительства в Москву стала его штаб-квартирой с временными кухнями и временными апартаментами, где члены правительства жили поначалу так, как привыкли со времен эмиграции: в тесноте, стоя в очередях на кухне, едва ли пользуясь преимуществами феодальной атмосферы. Из сноски в одном тексте я узнаю, что в комнате № 305 проходили заседания по экономическим вопросам; автор Ларин называет их участников — левые

Несовместимые противоречия

Сказанное мной выше о сильном человеке также стоит заключить в кавычки. Записывая свои наблюдения, я не учел результатов исследования Мюррея Фешбаха и Кристофера Дэвиса, проведенного недавно на основе советских документов: Советский Союз демонстрирует растущие показатели младенческой смертности, а средняя продолжительность жизни после революции в здравоохранении в первой половине столетия на протяжении последних двух десятилетий снизилась, в особенности у мужчин. Может быть, тупиковость социальной системы в последние двадцать лет наиболее резко проявляется именно там, где она сталкивается с природой человека, казавшейся поначалу несокрушимой. Впрочем, у меня всегда возникало впечатление, что «сильный человек» воплощен прежде всего в советской женщине. Она хранит домашний очаг и демонстрирует это публично. Здесь также было бы уместно феноменологическое исследование, чтобы проникнуть вглубь, за клише о традиционном матриархате или эмансипированной женщине. Под конец еще одно наблюдение: в метро и вообще во всех местах, где собирается много людей и способы общения подвержены особенно сильным нагрузкам, я спрашивал себя: как можно — во всяком случае в таких агломерациях — выживать без форм вежливости, ставшей само собой разумеющейся? Мне было неясно: рушится ли вежливость под напором массы или же протестантская этика никогда не была по-настоящему внутренне усвоена, не вошла в плоть и кровь человека настолько, чтобы выдержать экстремальные ситуации повседневности?