Дух Рапалло

На уровне межгосударственных отношений Германию, униженную в Версале, и Советскую Россию, находившуюся в тяжелом положении, связывал «дух Рапалло». В Берлине существовала русская колония, объединявшая многих знаменитых деятелей русской и советской культуры — Бердяева, Белого, Пастернака, Пильняка, Федина, Тынянова, Алексея Толстого, Эренбурга, Цветаеву. У русской колонии Берлина были собственные газеты, издательства, книжные магазины, общества, музыкальные мероприятия. Короче говоря, она представляла собой живой организм, который не мог не наложить свой отпечаток на жизнь города. Здесь гастролировал театр Таирова, демонстрировались фильмы Эйзенштейна, устраивались выставки Малевича и Лисицкого. Пискатор был понятен зрителям спектаклей Мейерхольда в Москве, но уже не сенсационен, и для берлинской публики, приученной к шоку, советская драматургия была, со своей стороны, лишь еще одним шоком. Существовала некая общая база опыта, простиравшаяся от кафе «Ланглауф» на Курфюрстенштрассе и «Леон» на Ноллендорфплац до кафе «Люкс» на Тверской. Но обозначения почти предметно общего пространства все же недостаточно для того, чтобы понять, что породило тенденцию, которую люди, даже, казалось бы, не имевшие причины для негативной оценки, нередко осуждали как революционный туризм. Именно потому, что текст Беньями- на осторожнее бурных восторгов посетителей Москвы, близких к КПГ, он намечает карту тайных мотивов, даже если те высвечиваются только в постановке вопросов.

Движениия на Восток

По всей видимости, трудно привести к общему знаменателю различные настроения и фракции тех, кто путешествовал тогда на Восток. Но, конечно, таких людей привлекали не только непосредственные новшества — в этом смысле западная интеллигенция, в сущности, встречалась здесь с собой же. В Малевиче, Татлине, Голосове, Маяковском и других она восхищалась в первую очередь не революцией формы, не новым звуком, а тем, что форма и звук выходили за пределы чисто эстетических спекуляций элиты, казалось, освобождались от них, что они могли стать действенными и найти признание. Таким образом, самое увлекательное заключалось не в знакомстве представителей московской и петроградской художественной интеллигенции с берлинскими коллегами, не во встрече Эль Лисицкого с архитекторами «Баухауса», разумеется весьма интересной и плодотворной: главным стимулом для движения на Восток служила перспектива, что комсомольцы примут теории Лисицкого, что мысль о перезрелости буржуазной театральной культуры и формирующейся в ее лоне деструктивной силе, подхваченная любознательной и прилежной публикой, претворится в практику. В известном смысле интеллигенты бежали из мира, который считали умирающим, в мир, от которого ожидали спасения.