Московские ремесленники

Существует тайная, роковая связь между новым-старым центром власти в Кремле и Петербургом. Форсированная европеизация России имела свою цену. Фантастический проект Петербурга, рожденный в уме Петра Великого, осуществлялся за счет Москвы, которая, впрочем, была одновременно слишком живой и слишком священной, чтобы ее погубило такое оттеснение на задний план. Но тот факт, что шаг от крепости на холме к рыночной площади в Москве не был сделан раньше и в конце концов остался без последствий, имел какое-то отношение к «аномалии», из-за которой за аристократически- имперским Петербургом последовал пролетарский Петроград, а становление Москвы как города надолго затормозилось, хотя здесь, на очень узком участке, существовали все предпосылки для него. Территория Кремля — это арена конфликтов, мятежей, поджогов. Угрозы из отдельных районов исходили задолго до того, как путиловские рабочие вышли на Невский проспект, приведя в волнение газеты, более того, задолго до основания Петербурга. В 1947 г., когда Москва праздновала свое 800-летие, делались ссылки на историю, которая хоть и не вела «логически» к Октябрю, но имела много общего с антифеодальными и плебейскими движениями средневековой Европы. Московские ремесленники, торговцы, посадские люди и стрельцы не раз завладевали Кремлем, по крайней мере временно: в 1382 г.

Московские репортажи

Там, где само собой разумеющаяся для нас обязанность сообщать информацию вне зависимости от того, что подумает цензор, может повлечь за собой выговор или даже лишение разрешения на работу, поневоле будешь осторожным. Вообще со всей отчетливостью проблема становится видна, только если, например, изучить опыт общения диссидентов с западными корреспондентами. Андрей Амальрик, отнюдь не нахал, держит наготове шокирующие факты в поддержку тезиса о том, что представители свободной прессы вовсе не должны быть свободными. Позор, однако, заключается скорее в том, что сами условия труда, порождающие подобное поведение, не становятся темой общественной дискуссии. И здесь легкий налет нормальности прикрывает перманентное чрезвычайное положение. Мне бросился в глаза еще один аспект, больше связанный с формой, с самой манерой письма. При чтении московских репортажей Пауля Шеффера 1921— 1929 гг. (он работал здесь для «Берлинер тагеблатт») меня поразила непосредственность, которая произрастает только из тесного контакта с материалом; этот язык рискует раскрывать на примере вещей и их изменений даже перемены, происходящие на политической сцене; этот писатель рискует быть конкретным и не боится выводить из конкретного более обшую истину, даже если она еще не подтверждена официальными агентствами. И наконец, Шеффер пишет. Почему когда-то было так, а сегодня иначе?