Вертикальная проекция

В Москве, напротив, этот стиль сросся с городом и кажется новым изданием борьбы двух последних десятилетий XIX в., когда речь шла о создании собственного, т. е. новорусского, стиля. Ведь эклектизм, пожалуй, можно определить именно как провал процесса синтеза, как продукт искусственно сокращенного процесса роста, как насильственное и управляемое извне соединение частей, которым не захотели или не смогли дать время на созревание. Искусственность этого предприятия — всего лишь другое выражение насильственного форсирования общественного строительства, ведь и общества не «строятся» или «сооружаются» — они растут. Между тем в высокомерной критике эклектизма и «пряничного» стиля достаточно часто забываются, а то и подвергаются осмеянию огромные, сверхчеловеческие усилия, вложенные в них. При виде декора, переходящего всякие границы, слишком легко забыть, что эти течения — памятники насильственно предвосхищенной попытки синтеза, в которой самосознание проявилось в достаточной мере, чтобы обеспечить ей место в вечности. Приезжавшие в Москву полвека назад видели вокруг себя город церквей и колоколен. Вальтер Беньямин еще чувствовал себя окруженным «более чем сотней часовен и церквей, чуть ли не двумя тысячами куполов», говорил об «охране архитектуры». Сегодня вертикальная проекция колоколен сгладилась, ее прежний устремленный ввысь вектор перешел к высотным домам. Почти все главы этой книги возникали в соответствии с примерной последовательностью моих разысканий и странствий — кроме настоящей.

Возвращения Беньямина

В то время, когда Асю Лацис уже выслали в Казахстан, а Евгения Гнедина принуждали на Лубянке к совершенно безумным показаниям, беженец Беньямин вышел из Марселя на последний этап своего бегства. 27 сентября 1940 г., боясь, что его выдадут гестапо, он покончил с собой около Порт-Боу на испанской границе. Территория, с которой Беньямин в 1920-е гг. отправился в свой путь и которую он имел смелость исследовать во всех направлениях, подверглась атаке с двух сторон — с фронта открыто наступали национал-социалисты, их было видно невооруженным глазом; сталинские же подручные маскировались, принуждая свои жертвы к самооговорам. Москва перестала быть средоточием представлений о лучшем мире, и, хотя в 1930-е гг. она еще оставалась убежищем, это ничего не меняет. С тех пор она превратилась в столицу мировой державы, в которой не заходит солнце, но давно уже не служит прибежищем «униженным и оскорбленным». Скорее наоборот: движение поменяло направление и теперь идет в противоположную сторону. Странно и в то же время очевидно, что беженцы прежних времен не понимают беженцев дня сегодняшнего. Почти невозможным кажется найти общий знаменатель и общий язык для былого и нынешнего бегства. Быть может, четыре персонажа, упомянутые здесь, обрели своего автора в лице Артура Кёстлера, который сам бежал и делил с Беньямином неприкосновенный запас морфия.