Петербургские записки

Никто не передал облик двух столиц с большим блеском, чем Гоголь в своих «Петербургских записках 1836 года» — к тому времени характер обоих городов в значительной степени сформировался. «В самом деле, куда забросило русскую столицу — на край света! Выкинет штуку русская столица, если подсоседится к ледяному полюсу!» — восклицает он удивленно. А затем набрасывает феноменологический очерк, точный до сих пор, несмотря на провинциализацию бывшего Петербурга. Москва представляется ему «с русской бородой», Петербург же — «аккуратный немец». Москва «раскинулась и расширилась», а «щеголь Петербург» «сдвинулся, вытянулся в струнку». Москва для него «старая домоседка», тогда как Петербург — «разбитной малый». Петербург — аккуратист «и, прежде нежели задумает дать вечеринку, посмотрит в карман; Москва — русский дворянин, и если уж веселится, то веселится до упаду». В Москве журналы глубокомысленно говорят о Канте, Шеллинге «и проч., и проч., в петербургских журналах говорят только о публике и благонамеренности». В Петербурге писатели зарабатывают свои деньги, в Москве — тратят их. «Москва — большой гостиный двор; Петербург — светлый магазин. Москва нужна для России; для Петербурга нужна Россия. Петербург любит подтрунить над Москвою, над ее аляповатостию, неловкостию и безвкусьем. С давних пор процветает ностальгия по серебряному городу, ушедшему в небытие, но в то же время извергаются и запоздалые проклятия по поводу вины, которую взвалила на себя петровская эпоха.

Площадь Свердлова

У путешественников, которые посещали Москву еще до великих преобразований, при виде «сорока сороков» глаза выскакивали из орбит, а сердце из груди. Их взгляд притягивала церковь в конце проспекта, на дальнем холме, поражала колокольня на одной из главных деловых улиц, привлекала монастырская стена в парке. Тот, кто приезжает в Москву сегодня и рассыпается в восторгах, осматривая город, полный церквей и монастырей, мне кажется, не говорит правды. Ведь былое великолепие низвергнуто. Но тут нужно сразу же оговориться, во избежание недоразумений: в Москве до сих пор можно увидеть или, вернее, найти, пожалуй, больше церквей и монастырей, чем в городах Центральной Европы, оставшихся христианскими.

Так что в процессе поиска церквей и монастырей речь идет о другом: мы констатируем, что «смена декораций», вероятно, нигде не принесла столь долговечного успеха, как в деле лишения Москвы ее старого силуэта, определявшегося церквями. Церкви не снесли, но задвинули в тень. Конечно, драгоценнейшие сокровища древнерусского церковного искусства пали жертвами лома и кирки. Вспомним, например, Чудов монастырь в Кремле или Симонов монастырь, которому пришлось уступить место строительству Дворца культуры ЗИЛ. Но ликвидация, кажется, все-таки не была первоочередной задачей, чаще церковные здания не сносились, а меняли свое назначение.