Иерархии адресов

Основываясь на иерархии адресов, можно без труда сделать вывод и о господствующем принципе политической структуры: на самом верху Центральный Исполнительный Комитет, возвратившийся в подлинный центр страны, в Кремль, внизу — общественные и массовые организации. Там, где ранее размещались банки и магазины, теперь обосновались представительства московских промышленных предприятий, профсоюзы железнодорожников, кожевников, трамвайщиков. К уже существовавшим театрам добавились новые, например театр Пролеткульта № 1 и многочисленные рабочие клубы. Но ведь это время новой экономической политики, время снова допущенного, хотя все-таки скованного капиталистического рынка. Поэтому в адресных книгах есть рекламные страницы «Форда», «Симки», АЭГ и адреса их контактных бюро в советской столице. Наиболее очевидная вещь в адресных книгах после 1917 г. — концентрация учреждений. Столица России после развенчания Петрограда отнюдь не стала более русской, но стала советской. Там, где еще несколько лет назад красовались царские орлы, были намалеваны революционные лозунги. Где раньше господствовало самодержавие — в аристократических дворцах и особняках, в Кремле — обосновалась новая власть. Ленин вскоре беспощадно атаковал ее как «бюрократию, помазанную советским маслом». «Снаружи», за границей, долго обманывались, говоря о перевороте и о временном положении.

Иерархии мышления

Здесь я встретил гораздо больше сердечности, ошеломляющей потому, что она проявляется так непосредственно, без околичностей, словно встретились давние знакомые; иногда это приятно компенсирует долгий утомительный день. Оборотная сторона подобной прямоты — своего рода беспощадность, даже жестокость, ранящая в той же мере, в какой приятна сердечность. Отсутствует посредничество необязательно- обязательного, наигранной формальности, которая гарантирует анонимность, но в то же время необходимую дистанцию и безопасность.

Кажется, похожее происходит и на уровне речи — как приятно нередко бывает прямое, можно даже сказать учительское, обращение по сравнению с «рефлексивно амортизированной речью партнера по дискурсу», но как невыносима в то же время неспособность употреблять связующее сослагательное наклонение и формальная приверженность к «общему мнению». Тут все еще чувствуется что-то от иерархии мышления и знания, от подчиненности «Я» по отношению к «Мы». И это затрудняет общение, делает его напряженным еще прежде, чем собеседники дойдут до сути.

Так легко согласиться с тем, что протестантская этика сюда еще не дошла, страну и людей сдерживают лишь остатки внутренней дисциплины. Легко предположить и прямо противоположное — что здесь уже сформировался «собственный тип» поведения, ассимилирующий другие, чуждые.