Гробница у Кремлевской стены

Искусственность продления жизни и молчания проявляется в других пунктах: там, где люди из второго и третьего рядов персонажей исторической драмы сознательно вытаскиваются на передний план, на «свет рампы», хотя они никогда не знали этого света и не притязали на него, тогда как исполнители первых ролей, деятели, выполнявшие самую ответственную работу, отодвигаются на задний план. Сколько памятников и мемориальных досок найдется в городе в честь Ногина, Полонского, Мещерякова, сестер Ленина (конечно, выдающихся организаторов и писателей), а Мандельштам, Бухарин, Преображенский или Пятаков и по сей день не удостоились хотя бы самых скромных почестей, даже в устной реабилитации, которой требуют потомки убитых, в признании их историческими личностями им отказано! Но молчание встречает нас и с другой стороны: как можно в городе, лицо которого навечно определено проспектами, «высотками» и туннелями метро, замалчивать имя творца всего этого! Я вовсе не выступаю за возвращение мертвеца в Мавзолей, но должен отметить: городу, молчащему об одном из виднейших своих создателей (в голове постоянно вертится стихотворение Брехта «Кто воздвиг семивратные Фивы»), есть что скрывать, а именно — что сам город не разобрался публично в своих отношениях с ним, да, пожалуй, и не может разобраться. Гробница у Кремлевской стены — слишком скромное «игольное ушко», чтобы через него смогли пройти караваны подневольных рабочих и миллионы метростроевцев, энтузиастов-комсомольцев!

Гротескный звук

Музыка, как мне сказали, тоже осталась старым «саундом», в некотором роде гротескным звуком, извлекавшимся из обернутых фольгой расчесок, — от «шелковистого» тона до «потертого». Правда, комедия Гоцци, неуклонно ведя главные линии на протяжении трех актов и шести картин, дает большой простор для импровизации. Капустники, актуальные и злободневные намеки, пользующиеся, как правило, большим успехом, вызывая смех публики, особенно когда исходят из уст Арлекинов, не разрывают основную линию. Несмотря на такие вставные номера, сказка о капризно-злобной и все-таки в конце концов побежденной китайской принцессе остается прежней. А вот что касается «микроэлементов» Вахтангова, то разглядеть их не так-то просто — за танцем служанок с вуалями, в котором очень много от советской эстрады, за старческой и не всегда смешной болтовней старого Панталоне, за козлиными скачками Великого канцлера. Но они есть и порой совершенно неожиданно всплывают по ходу действия, как будто постановщики вдруг вспоминают об уважении к Вахтангову. Это моменты, в которые Вахтангов отменяет театральную иллюзию, — сцены переодевания актеров в начале спектакля, после того как они вышли к рампе под своими обычными именами, и в конце пьесы, когда они снова превращаются из сказочных персонажей в самих себя, возвращают публику на почву фактов; это стилизованные, ритмизованные движения мудрецов Дивана (здесь с намеком на академиков); демонстрация транспарантов, на которых в телеграфном стиле написаны вставки или комментарии.