Фиксация точек

Их должно связывать что-то более сильное, нежели просто стилистическое родство. Так оно и есть: семь высотных зданий, по сей день определяющих силуэт Москвы, построены на самых важных, самых заметных местах города. Все они обращены к одной точке пересечения. Но точка эта — не Кремль, а «Дворец Советов», несуществующий и все же существующий. Как охарактеризовать это в двух словах, какая напрашивается метафора? Периферия без центра? Аккорд без доминанты? Фиксация точек схода без исходной точки? Чисто эмпирически воображаемые оси между высотными зданиями пересекаются на месте бассейна «Москва»; воображение наблюдателя, конечно имеющего за плечами некоторые исторические изыскания, подсказывает ему: семь высотных зданий, формирующих профиль города, только тогда образуют целостный ансамбль, когда обостренный историей взгляд добавляет к ним центральную деталь — то «главное здание», которое должно было стать одновременно высшим и величайшим. Розыски в материалах 1930— 1940-х гг. однозначно показывают, что Дворец Советов задумывался как центр новой, реконструированной Москвы. Но и здесь ситуация изменилась в процессе планирования: если поначалу речь шла о том, что дворец должен вписываться в картину города, то принятие чудовищного проекта означало практически обратное, а именно подчинение города размерам и облику дворца. Так что же в действительности осталось для будущего от этого монумента?

Философия прагматизма

И читатель не отставал от века. Русские издания появлялись ненамного позже оригиналов. Усвоение мысли было, так сказать, синхронизировано в международном масштабе. «Философия прагматизма» Уильяма Джеймса вышла на русском языке чуть ли не в том же году, что и американское первое издание. А вспомним о знаменитых пилигримах, отправившихся в немецкие университеты, — например об ученике Когена Борисе Пастернаке.

Лежащий сегодня в витрине мертвый антиквариат, с которым не слишком бережно обращаются продавщицы, когда-то был оружием в «бумажной войне» между представителями привилегированных сословий, его усердно читали и не менее усердно рецензировали. Какое событие! Перед нами наконец-то «во плоти» венский профессор Эрнст Мах, только большевиками и вызванный к столь активной жизни, превращенный в чудовище нового идеализма. Под стеклом спокойно лежит его книга «Познание и заблуждение. Проект психологии исследования» (Москва, 1909). Не  мпириокритицизм, конечно, но все-таки одно из орудий преступления — нападения на материализм. Естественно, представлены и русские соратники или, точнее, самостоятельные величины, знаменитости, которым не было необходимости присоединяться к одной из европейских школ: Густав Шпет, Владимир Соловьев, Николай Лосский. И еще три издания «Мира как воли и представления» Шопенгауэра.