Двойные стандарты

В промежуточных мирах достаточно часто заходит речь о диссидентстве: иногда потому, что на сей счет что-то сказали по радио, или потому, что разговор застыл на мертвой точке, и редко собственно ради того, чтобы сказать что-то важное об общественной обстановке, в которой живешь. Самые понятные (и самые симпатичные) — дискуссии, просто констатирующие в итоге, что люди и здесь должны иметь возможность безбоязненно говорить и писать, что им угодно, хотя бы ценой «репрессивной толерантности». Интереснее и показательнее, однако, манера некоторых моих западных современников: сидя за столом с шампанским и аппетитным мясом и рассуждая, где лучше проводить отпуск — в Биаррице или Ялте, — заодно «задаваться вопросом» об «истинных мотивах» диссидентов: нет ли тут, к примеру, тщеславия или, того хуже, жажды потребления. Далеко зашло передовое сознание. Что позволяется себе, то свысока не приемлется в других. Здесь возмущают даже не двойные стандарты, а то, что при этом человек с чистой совестью считает себя прогрессивной личностью. Наиболее сложна и запутанна, пожалуй, та сфера промежуточных миров, где в силу профессиональных причин объективность и субъективность, чистая информация и неизбежная оценка, желание понять другого и упорная приверженность собственной точке зрения по необходимости идут рука об  руку, — среда средств массовой информации.

Дворец съездов

Дальнейшее, по-видимому, можно расценить как похороны первоначального проекта, правда без фанфар. Архитекторам было поручено вернуться за кремлевские стены. На протяжении двух лет, с 1959 по 1961 г., там параллельно северной стене возник Дворец съездов, строение из бетона, стали и стекла, которое скрывало свои необычные размеры за вполне заурядным фасадом. Но внутри старой царской крепости все же сохранялись пропорции, и половина объема строительных работ была перенесена под землю. Каждый советский человек знает этот дворец, так как оттуда на всю страну транслируются съезды партии и сессии Верховного Совета; знает его и едва ли не любой турист, приезжающий в Москву, поскольку чаще всего может познакомиться с «Лебединым озером» или «Иваном Грозным» именно там, а не в Большом театре, билеты в который всегда раскуплены.

И тут след стирается. Ничто не напоминает о предшествовавшем ему великом драматическом движении — об утопическом и все же плодотворном проекте Татлина, о ставшем безмерным жестоком монументе, который должен был быть возведен посреди города. Правит бал «нормальность», даже если она только прикрывает затруднительное положение. Но вправду ли нет следа? Как могло здание, с которым почти тридцать лет судорожно старались идентифицировать себя, не оставить следы, глубоко запечатлевшиеся на лице города?