Алый флаг на здании Сената

Здесь удобное немыслимо. Кремль был когда-то крепостью, остался ею и сегодня, опускаю, что это точка зрения иностранца, к тому же насмотревшегося телевизионных картинок. В его сознании Кремль и Красная площадь ассоциируются с прохождением грохочущих танков, с пролетающими над брусчаткой изящными и грозными самолетами, с неизменно серьезными лицами вождей в меховых шапках или шляпах, стоящих на трибуне Мавзолея. Но с этими образами непросто расстаться, пока нет новых. Я не в силах бороться против впечатления, которое производит на меня картина Герасимова «Сталин и Ворошилов в Кремле». На ней зубцы стены уходят в бесконечность, а город — где-то далеко-далеко. Да, конечно, это замок в городе, и лишь издали доносится до него городской шум. Сцена оказалась мне ближе, когда я посмотрел «Бориса Годунова» в натуралистически-пышной постановке Большого театра 1948 г. (здесь, в стране не столь быстро меняющейся конъюнктуры, такое бывает!). А почему? Потому что добавился звук. Оказывается, Кремль со своими церквами и колокольней, возвышающейся над округой, с треснувшим колоколом у подножья башни и без колокольного звона — не Кремль. Как же это звучало, как должно было звучать: тяжело падающие удары больших колоколов, раскатистые, гремящие, перезвон бесчисленных малых колоколов и колокольчиков с разными тональностями, и все это сливается в неуправляемый ритм, в сумятицу звуков и диссонансов, совершенно несравнимую с языком наших колоколен.

Аромат той эпохи

Благодаря запрещению Петра I в 1714 г. возводить в Москве и других городах каменные строения Москву в известной степени миновала судьба спланированного города-утопии. Еще один государев указ — об освобождении дворянства от военной службы, изданный Екатериной II с целью направить инициативу благородного сословия на сельское хозяйство и промыслы, способствовал развертыванию сил снизу. Москва застраивалась пестро, красочно, так как здесь фантазии богатых людей была предоставлена полная свобода и не существовало плановых предписаний. К тому же зодчие московского классицизма видели перед собой не чистый лист бумаги, а вздымающиеся башни многоцветного, живописного города. Разве могло это не произвести на них впечатления? Покой, исходящий от зданий московского классицизма, — иной, нежели тот, что источают подражающие античным образцам творения французских классицистов. Осматривая их, почти всегда встречаешь один и тот же тип постройки. Историки искусств, например И. Э. Грабарь, усматривали в этом некоторое однообразие. Чем же создается этот тип? Мы имеем дело с загородным домом помещика, перенесенным из поместья в город: симметричный портик, в центре увенчанный куполом, с флигелями, выступающими по обе стороны, образуя внутренний двор с порталами, которые охватывают ворота.