Аэропорт Цюрих-Клотен

Для выживших заключенных в тот момент, когда они обрели твердую уверенность, что сюда их привела не ошибка, обязанность записать увиденное и пережитое была выражением воли к преодолению. Отсюда и проистекает кропотливость описания, детективная реконструкция числа ступеней, высоты залов, содержания тюремных библиотек и т. д. Мы знаем об интерьере, атмосфере и меблировке этих тюрем больше, чем о каком-либо ином, более доступном месте. Сюда нам обеспечивает доступ литература, безмерно обширная и поучительная: воспоминания Евгении Гинзбург, Маргарет Бубер-Нойман, Александра Вайсберг- Цибульского, Сусанны Леонгард, Антона Чилиги, Андрея Амальрика. Во многих случаях здесь след теряется: кто знает, куда были переведены и отправлены носители некогда славных имен, превращенные в монстров или «неназываемых»? Не всегда всё так однозначно, как с Солженицыным, который из Лефортово попал в аэропорт Цюрих-Клотен. Если кто-то возразит, что столь пристальное внимание к местам заключения претенциозно и ненормально, ответить просто: в Берлине тоже есть Моабит, а в Париже — Сантё, но, что важнее, история заключения или исключения «социальной патологии» — иная. Не везде на нее падает тень «ангела революции», фигуры, высоко вздымающейся на площади перед зданием бывшего страхового общества; не везде преступник с самого начала поставлен в положение апостола прошлого и априори обреченной на провал «исторической бесперспективности».

Архитектурная прерия

Несмотря на неудачу, от визита к старой даме осталось яркое впечатление: как она, не делая особенного события из прихода иностранца, сразу же перешла к делу; как, сидя в своем белом халате, подыскивала фразы на резком, но правильном немецком; как курила одну за другой крепкие папиросы, держа их в руке, словно в невидимом длинном мундштуке из слоновой кости; как время от времени без стеснения ругалась, если не находила нужного слова достаточно быстро. Все это складывалось в портрет женщины, усвоившей непринужденность движений и выражений совсем в другую эпоху.

Отыскать следы Беньямина в Москве оказалось гораздо труднее, чем узнать город, описываемый в «Дневнике». На этого писателя в Москве и тогда обращали мало внимания, а сегодня его имя знакомо только специалистам, которые занимаются «новейшими вариантами левобуржуазной интерпретации марксизма» на Западе. Москва, которую Беньямин наблюдает и описывает в дневнике, лицо города, которое он лепит, — это так захватывающе точно, так свежо, будто не прошло достаточно времени, чтобы картины изменились или потускнели под пылью. И это несмотря на то, что Беньямин еще бродил в «архитектурной прерии».