Улицы — наши кисти

В эти годы не осуществляются коренной переворот и перестройка — старая среда окружается кулисами, предпринимаются попытки вмешательства в нее, обнаруживающие большое драматургическое мастерство и способность устраивать широкомасштабные зрелища с несомненным эффектом. Это неистовое, дерзкое посягательство на площади и пространства города, овладение ими. Так понимал происходившее и Маяковский:

Довольно грошовых истин.

Из сердца старое вытри.

Улицы — наши кисти.

Площади — наши палитры.

Первая мысль, однако, — о жертвах и великих борцах-предтечах. В момент максимального отказа от истории, когда революционеры стреляли по часам на колокольнях и останавливали время, они склоняли головы, поминая павших. Уже в мае 1917 г. был объявлен конкурс на создание памятника погибшим во время Февральской революции. Принуждение к действию касается и мертвых, их больше не зарывают в землю, а выставляют для публичного прощания и хоронят в некрополях революции.

В Петрограде Марсово поле превращается в кладбище героев, в Москве Коненков получает первую премию за памятник, который должен напоминать о павших в Октябре. На том месте Кремлевской стены, перед которым сегодня стоит Мавзолей, в стену был вставлен рельеф из цветной керамики торжественно-иконного характера. Он должен был гореть на утреннем солнце. Повсюду с постаментов сбрасывали памятники старым властителям и устанавливали монументы павшим героям.

Урбанистический налет

Может быть, здесь это сильнее бросается в глаза, так как Москва, только став каменной, и стала городом; отсюда, а не от необозримого моря деревянных домов берет начало история города, с которым больше ничего не смогут сделать ни пожар, ни завоеватель. Более чем где-либо каждый класс оставил здесь свой отпечаток на стилях различных эпох. Буйное упоение урбанизации не захлестнуло памятники времени, не сточило и не поглотило их — они, как и прежде, стоят сами по себе, зримые, прямоугольные, полные диссонансов. «Дворянские гнезда», городские жилища знати, раскинувшиеся вширь, построенные с большим чувством пропорции и интимности, — здания, обнесенные стенами, имения, перенесенные в город. Затем — урбанистический налет растущей столицы русского капитализма на рубеже веков, а следом — самое необозримое и мощное расчленение горизонта зданиями сталинских времен, звездообразно расположенными на земле города. В городском пейзаже Москвы есть что-то от красоты каменоломни, если устремить взгляд на целое, не ограничиваясь какой-то одной точкой, будь то Красная площадь, Старая площадь или часть Страстного бульвара. Огромный массив городского ландшафта открывает наблюдателю отложения веков. Слои предстают в своих особых оттенках, всякий раз различных. Выдаются края более жесткого камня, другие пласты, более мягкие, сглажены, выветрены, смыты. Глазу открывается бесконечная равномерность, чтобы не сказать однотонность, а затем он внезапно сталкивается с причудливыми искривлениями.