О рождении Евгения

О рождении Евгения, в соответствии с традициями социал-демократов, было дано объявление в дрезденской газете «Зексише арбайтерцайтунг»1 от 1 декабря 1898 г. Парвус-Гельфанд, в 1905 г. еще активно участвовавший в русской революции, позже вступил на другой путь. Он  ереквалифицировался в финансиста и предпринимателя, по приказанию германского Генерального штаба помог организовать возвращение Ленина из Швейцарии в Россию и с тех пор видел свою задачу в дальнейшем развитии современного капитализма. Мать Евгения Татьяна развелась с Парвусом-Гельфандом, вернулась в Россию и порвала всякие отношения с бывшим мужем. Когда Парвус-Гельфанд умер в 1924 г., он оставил немаленькое наследство, часть которого должна была достаться Евгению Гнедину. Гнедин в 1924 г. отправился в Берлин улаживать вопрос о наследстве, чтобы обеспечить передачу Советскому Союзу прежде всего той его части, название которой даже сегодня звучит несколько авангардистски. Речь идет об «Институте по исследованию причин и последствий мировой войны», основанном Парвусом. Спор о наследстве тянулся до 1927 г., Гнедин знакомился с хитросплетениями конкурирующих интересов (другие члены семьи, берлинские спекулянты, друзья старого Парвуса из социал-демократов, правление СДПГ и т. д.), а заодно и с городом. К вящему удовольствию Бухарина, знавшего, насколько ценен архив Парвуса, его фонды в конце концов попали в Москву. А вилла Парвуса на острове Шваненвердер меньше чем через десять лет превратилась в резиденцию Геббельса.

О силе глаза

Музиль верно сказал когда-то об эссеизме в «Человеке без свойств»: «Общепринятый перевод слова “эссе” как “опыт”, “попытка” лишь примерно передает существеннейший намек на литературный образец; ведь эссе не есть предварительное и попутное выражение какого-то убеждения, которое при более удобном случае может быть либо возведено в истину, либо признано ошибочным (таковы только статьи и рефераты, публикуемые учеными лицами как “отходы их мастерской”)». Что за недооценка эссе или любой попытки! Попытка связана столько же с искушением, сколько и с риском, на который решается тот, кто поддается искушению. Речь идет не просто об описании незнакомого нам города. Отыскивая следы в прошлое, мы всегда движемся по собственным следам, и в том, что предстает перед нами, нас встречает чуждый мир, который понятен нам лишь настолько, насколько мы его понимаем, насколько больше мы знаем и видим, нежели позволяет нам плоская картинка.

Так же обстоит дело с портретом Москвы и с попыткой нарисовать его. Может быть, так было не всегда, но сейчас многое говорит о том, что зрителям снова и снова представляют одни и те же картины, различающиеся только степенью технического усовершенствования, едва заметными отклонениями от фотографической перспективы, свойственной предшественнику или соперничающему издательству. Обмена взглядами нет, беспрерывно варьируется и ретушируется один и тот же сюжет.