Дворца культуры ЗИЛ

Если раньше дома возводились вокруг монастырей на почтительном расстоянии от них и с соблюдением подобающей пропорции, то сегодня церкви явно приходится бороться за каждый квадратный метр свободного места и ничем не заслоненного вида. Уважение исчезло: церкви ушли на задние дворы, окружены многоэтажными зданиями и из-за этого лишились своего «ранга», подобающего им положения. Их находишь не там, где ожидаешь, а чаще всего там, где и не думал их встретить: в стороне от главных магистралей, внутри кварталов, еще не тронутых модернизацией, в почти интимном единстве с фабриками, в окружении расширившихся территорий крупных предприятий; иногда они разорены внутри, поскольку туда вселились институт, склад, обувная фабрика или типография. Не забудем и о том, что их можно увидеть препарированными, как мышечное волокно, извлеченное из тела, выставленными напоказ, как безжизненный символ, как пустая окаменелая скорлупа вымершего моллюска, законсервированными в тени высотных зданий — такова, например, белая церковь Симеона Столпника на проспекте Калинина. Много говорят о пренебрежении, приведении в упадок, даже о разрушении церквей и монастырей, но по большей части в технически-архитектурном смысле. Гораздо существеннее лишение их свойственной им ауры, сферы неприкосновенности, осознанное уничтожение ореола благоговения вокруг храмов или безжалостное выставление их на поругание — но об этом, как правило, молчат.

Екатерина II

В спорах о новом социалистическом городе речь шла не только о деталях, но и о статусе города вообще, ведь этот статус находился под обстрелом с двух сторон со времен появления идеи города-сада Эбенезера Говарда и тезиса Маркса о ликвидации различия между городом и деревней. При всех радикальных решениях историческое ядро города было бы лишено своих функций и стало музеем в чистом виде, омываемым новой жизнью, но бо

лее не наполняемым ею. Москва в какой-то степени оказалась избавлена от судьбы «второго Петербурга». Ее уберегли власть и упорство ее собственной планировки. Она уже была слишком сложившимся городским массивом, чтобы архитекторы могли взяться за работу таким же образом, каким Екатерина II набрасывала на шахматной доске города колонистов (Ростов- на-Дону). Генеральный план 1935 г. в известной мере принимает за исходный пункт исторически выросшую структуру. Но путь к нему вел через дебаты предыдущих лет со свойственной им широтой замысла, когда не отказывались ни от разумно обоснованных, ни от самых фантастических экспериментов. Признать, пусть даже скрепя сердце, что Генеральный план реконструкции Москвы 1935 г. нашел, вероятно, середину между консервированием старого и необходимой перестройкой, не означает замалчивать соображения советских архитекторов-авангардистов, опережавшие свое время. То, что они сделали в области критики развития капиталистического города, разработки новых решений, во многом осталось крайне актуальным и удивительно значимым.