Районы города

Скажу вкратце: приезжий не только знакомится с московскими музеями как с заповедниками, где сохраняется неукротимый пыл собирания и обучения, свойственный прошлым поколениям, — он пользуется возможностью и дает себя поучить самым приятным и предметным образом. Районы города тоже могут быть музеями под открытым небом. Старый Арбат разрезан пополам, как апельсин. Края домов и переулки, разделенные проспектом Калинина, кажется, и сегодня подходят друг к другу, как аккуратно разрезанные половинки. Чем больше новый проспект поглощает поток жизни и деловой суеты, направляя его в свое русло, тем меньше ущерба наносится примыкающим кварталам. Знакомый уже парадокс: советский метод сплошной вырубки в больших масштабах «осушает» не затронутые им кварталы и непроизвольно консервирует их. Они остаются в живых именно потому, что жизнь обходит их стороной. Кое-что из того, что формировало структуру, характер, нервную систему Арбата, видно до сих пор, если смотреть на открытые взору места, например музеи, не как на музеи, а как на «точки», оставшиеся от изначально живого организма. Соединить эти точки получилось у меня более или менее умышленно-случайно, это соединение напрашивалось само собой, потому что опорные пункты находились практически в пределах прямой видимости друг от друга. Меня прежде всего интересовало, во что превратилась мастерская Весниных, находившаяся в доме на улице, названной их именами (бывший Денежный переулок).

Растерзанная книжечка

Казимир Эдшмид, ван Ходдис, Жан Кокто, целая команда дадаистов, Шоу, Освальд Шпенглер — всё под одной обложкой, изображающей, как мир рассыпается на части (кубы, прямоугольники, углы на коричневом картоне). Конечно, представлены и фавориты западного критического реализма — Теодор Драйзер, Джон Дос-Пассос, Эптон Синклер, Франц Мазерель, Кэте Кольвиц, «История жизни мятежника» Артура Холичера.

Бумага часто скверная, но на ней напечатаны книги, еще являющиеся книгами, которые хочется взять в руки, их страницы помнят давление типографского клише, они шероховаты, буквы образуют рельеф, словно шрифт для слепых. Это отличает их от многих сегодняшних изделий, где слово, напечатанное на гладкой желтоватой деревянистой бумаге часто трудно воспринять глазом. (Какое удивление и восхищение вызывают у моих русских друзей, например, «издания на тонкой бумаге» издательства «Инзель» — чудо из мира книги, которого здесь, кажется, больше нет!)

Под конец мне в руки попадает сокровище. Перелистывая картотеки, стоящие на столах, я нахожу первый номер «Парфенона» — томика со статьями буржуазных интеллигентов, поверивших в 1922 г., в начале нэпа, что время, за которое они боролись, все же наступит. Растерзанная книжечка, на обложке змея (интересно, какая?). Е. Браудо пишет здесь о кризисе музыки в России и на Западе; А. С. Изгоев — настойчиво и без обиняков, как и прежде, — о задачах интеллигенции; публикуется рецензия на «Закат Европы» Освальда Шпенглера.