Обреетение ума

На близком расстоянии контуры расплываются, краски, разделенные нежными полутонами, сливаются, становятся неопределяемыми, пестрая поверхность распадается на опасно придвигающиеся отдельные точки.

Наблюдатель подавлен совершенно в другом смысле, отличном от обычного; избавиться от власти грубой зернистости приблизившегося растра, который он сам так хотел приблизить, он может, только отдалившись, отойдя на несколько шагов назад, крикнув себе: «Стоп!», чтобы не поддаться. В этот момент дает о себе знать потребность в покое, дезорганизующая сила взгляда со слишком близкого расстояния преобразуется в жажду возвращения к себе, к точке концентрации образов и впечатлений, в стремление как-то организовать непостижимое. В такие мгновения ощущаются также несбыточность и иллюзорность желания быть не более чем простой призмой, преломляющей увиденное, без недостатков «чужести», без слабостей и преимуществ того, кто стоит между фронтами, того, кто хочет находиться по ту сторону добра и зла, апологии и осуждения, дистанцирования и вовлеченности. Близкий, слишком близкий взгляд дезорганизует растр, принесенный с собой приезжим, и привычная присказка, что в дальних странствиях набираются ума, только на такой основе имеет смысл. Конечно, такое «обретение ума» может означать и всё, и ничего.

Обретенные манеры

И с другой стороны, какая благодать, какое освобождение — после недель или месяцев воздержания оказаться «в своей тарелке», получить возможность вместо помеси насладиться чистыми формами, вместо суррогата — оригиналом, например послушать у немецких друзей сонаты Шуберта в исполнении Бренделя или потанцевать рок-н-ролл, посмотреть в американском посольстве Хичкока и даже «антиамериканские» фильмы.

В исключительных условиях скорее, чем в привычно-нормальных, проявляется, кто ты: турист, бросающийся в глаза отнюдь не в силу каких-либо заслуг, вызывающий внимание только потому, что одет иначе или лучше; обладатель валюты, который может позволить себе то, чего не могут другие, только потому, что принадлежит к сфере мирового рынка; дипломат, вдруг оказавшийся «равнее», чем его соотечественники, только благодаря своему статусу. Москва — место, где можно сделать много наблюдений в этом отношении и проследить очень поучительные метаморфозы, обусловленные валютой, одеждой и статусом: превращение маленького человека в щедрого подателя чаевых, простого чиновника — в человека, козыряющего широкими жестами и с трудом обретенными манерами. Находятся, конечно, и люди, остающиеся теми, кто они есть.