Объявлениие на дверях

«Город в замедленной съемке». Вне контекста трудно объяснить, что под этим подразумевается. Поэтому сначала несколько примеров. Часто утверждают (в том числе и в критическом лагере), что между архитектурой 1920-х и 1930-х гг. существовал резкий разрыв и все последующее было не более чем халтурой («пряничный стиль»). Такой приговор не выдерживает основательной проверки. Стоит только взглянуть на строения переходного времени, оригинально сочетающие классицизм и конструктивизм. А если уж говорить о «пряничном стиле», то давайте спокойно и беспристрастно рассмотрим колоннаду на станции «Площадь Свердлова». Деталь доказывает здесь, что утвердившаяся у нас в сознании логическая цепочка не верна (и часто бывает достаточно наглядно продемонстрировать это!). Или возьмем козырьки над подъездами. Они кое-что говорят о местном климате, о культуре жилища, о консервировании и прочности старых, зачастую насчитывающих лет семьдесят, конструкций. А вот решетки из кованого железа вокруг особняков — почти отдельная ветвь поколения модерна. Или ворота, сохранившиеся здесь не от хорошей жизни и не замененные на новые. Или гора под названием «Метрополь» — в мою голову закрадывается мысль, что на этом доме при разных экспозиции и освещении можно призматически сфокусировать, сгруппировать, уплотнить несколько эпох (балконы, окна, лампы, безвкусная модернизация, надстройки на крыше, надпись на фризе, камины и т. д.).

Очертания семи высотных зданий

Есть какая-то ирония в том, что авторы Генерального плана 1935 г. имели в виду снова восстановить в правах силуэт Москвы, выровненный предприятиями, банками и общественными зданиями, которые поглотили вертикаль церквей и колоколен! Очертания семи высотных зданий, господствующих сегодня над городом, — не что иное, как метаморфоза вертикали церквей и колоколен старой Москвы, реорганизация города с помощью архитектурных императивов после того, как императивы прошлого нивелировались и отслужили свое.

Если вторжение в сферу священного объясняется не только вмешательством высоких инстанций, то чем можно объяснить эффективность этого вторжения? Конечно, в первые послереволюционные десятилетия существенную роль играли атеистическая пропаганда, разоблачение церковников, часто с помощью вульгарно-материалистических брошюр, импортированных с Запада: литературы Французской революции, работ Дицгена, Меринга, Каутского. Но сильнее атеистической пропаганды комсомола, вероятно, сказалось другое — недостаток прочно построенных зданий. Из сознания того, кто сегодня работает печатником в одной из типографий, разместившихся в бывших церквях, давно уже улетучилась память о первоначальном предназначении этого помещения.