Младший товарищ

На станции «Киевская» — картины, апеллирующие к «исторической» дружбе между Украиной и Россией. Следовательно, потолок уже не просто потолок, а магическое зеркало. Взгляд должен устремляться ввысь, прохожих следует обучать. Здесь понимаешь, почему где-нибудь в другом месте все эти тысячи художников, штукатуров, мозаичников и т. д. не нашли бы себе занятия: там, где настоящее уже стилизуется под историю, едва ли может остаться энергия для заботы о самой истории. Линия «нормальности» — это линия простого передвижения, она простирается за кольцевую линию, туда, где растет новый город. Несомненно, ее творцы учились у старых мастеров. Душкин, создатель станции «Маяковская», задним числом нашел очень ясные слова: «Оптический обман ничего не дает. Для помещения без окон, как в метро, свет жизненно важен, он — органически структурный элемент, оживляющий материал и подчеркивающий пространственные решения». Его кредо — станция «Кропоткинская» («Маяковскую» он критикует за то, что не все проектировавшиеся тогда конструктивные возможности оказались воплощены на практике). Он признается, что ради выполнения поставленной перед ним задачи — строительства метро — вникал в архитектуру египетских гробниц. Колоннады подземных лабиринтов пирамид послужили прототипом его конструктивных решений. И еще: в строгости выражается уважение архитектора к метростроевцам, к каждому сантиметру, который они отвоевали у каменной преисподней.

Молчание и умалчивание

Рисуя свой автопортрет, этот город знать ничего не знает о кровавых следах, связанных с его возникновением; учтены и освящены только капли и реки крови, пролитые в революционных боях. Крушение для него существует не как великий жизненный опыт, а как момент великого исторического учения; оно сжимается до момента, хотя в нем кристаллизовались жизненный опыт и, возможно, жизненная сила целого поколения. Оставлено только конструктивное, наиболее сильное, претворившееся в камень. Даже вошедшая в поговорку «свалка истории» фигурирует здесь только как звено в восходящей линии прогресса. Мертвых не оставляют в покое, даже когда о них молчат. Молчание и умалчивание об определенных «неназываемых» лицах, столь неестественное и искусственное, не привлекает внимания только потому, что пульс города бьется так стремительно, что приток крови со всех сторон больше, чем может перекачать его сердце. Столица жива и жизнеспособна, зачем же говорить о смерти?

И тем не менее молчание здесь заметнее, чем в западных столицах. Кто не знает, что в Париже и Берлине тоже есть места, о которых долго умалчивалось, — например, место, где была убита Роза Люксембург, — но они, пожалуй, не столько замалчивались, сколько игнорировались, и всегда находились люди, которые старались как-то изменить положение дел, в том числе и публично. Здесь таких голосов не услышишь — по соображениям порядка.