Гранитная глыба

Он сидит на гранитной глыбе, наклонившись вперед, так что его нос кажется еще длиннее и придает лицу выражение полной подавленности и отчаяния. Этот Гоголь клонится отнюдь не от сознания своей силы. Памятник заслуживает внимания, ибо он и был «настоящим» памятником Гоголю до сотой годовщины смерти писателя в 1952 г.1 Нового Гоголя советского периода можно теперь увидеть у входа на Гоголевский бульвар, он-то стоит прямо — скорее напоминая статую политического лидера и указывая в будущее, которого писатель не знал, а может быть, и не захотел бы знать. Пожалуй, сравнение двух скульптур позволило бы создать небольшой этюд о переосмыслении и переоценке литературы в свете мудрости последующих поколений. Мы пересекаем устрашающий проспект Калинина, такой широченный и ровный, что и не поймешь, проспект это или площадь. По бокам располагаются свидетельства второго архитектурного преступления 1960-х гг. — высотные здания, заставившие старый Арбат убраться на задворки. С помощью многоэтажек, напоминающих раскрытые книги, бюрократия завладела Арбатом со всеми его уголками, ветер свистит там на просторе, позволяя в полной мере ощутить «неприветливость города». Ничто не утешает, даже вид на далекие «высотки» — здание на Смоленской площади и гостиницу «Украина». Одиноко стоит ресторан «Прага», голый, как скелет, с которого снято мясо. Надо посмотреть на старый Арбат — квартал, воспетый в песнях, внушающий чувство защищенности в большом городе: он еще виден вдоль парусов, растянутых над проспектом на тридцать этажей.

Гражданская война

Она вынудила жителей Петрограда и Москвы, которым во время Гражданской войны и интервенции грозила смерть от голода и холода, махнув рукой на угрызения совести, топить книгами печи, чтобы выжить; многие люди, участвовавшие в революции, никогда не держали в руках книгу и не могли усвоить почтения к ней. Большевикам, среди которых «работников пера» было больше, чем в любой другой группе политических лидеров за всю предшествующую историю, которые выросли по большей части в среде, где бережное обращение с книгой разумелось само собой, оставалось только в ужасе, беспомощно взирать на подобные «перегибы» (на самом деле вовсе не перегибы, а естественные проявления разрушительного потенциала, присущего любой великой революции). Эстет Вячеслав Иванов одно только устранение буквы «ять» революционными реформаторами языка и правописания назвал настоящим позором и объявил ему борьбу не на жизнь, а на смерть; тем временем фонды библиотек, служивших в России очагами и чуть ли не храмами культуры, разбазаривались на все четыре стороны. Говорят, даже в 1930-е гг. группа сотрудников НКВД, командированная для проведения обыска в доме Густава Шпета, потратила четырнадцать дней, чтобы обследовать прекрасную библиотеку ученого-полиглота. Российский рынок антиквариата вообще после революции пережил величайший наплыв дорогой мебели, предметов обихода, бесценных украшений, оставивший далеко позади поток подобного товара, который последовал за Французской революцией.