Центр и окраины

Для них, похоже, существуют только две структуры — центр и окраины. Но красная Москва — это и есть былые окраины. Уже наступила весна, город снова приобретает грязно-коричневый цвет, но теперь не то, что во время зимней оттепели, — скоро конец. Воды больше не видно повсюду, она стекает неведомо куда и испаряется на жарком солнце. Да и по людям в это воскресенье заметно, что им стало легче. Шапки оставлены дома, можно рискнуть на полуботинки, у школьников каникулы. Бродячие собаки улеглись на истоптанных газонах в определенном месте, наверное, там, где в земле проходит теплопровод. Сам воздух изменился, и небо как будто стало шире. Трамвай № 3 громыхает мимо одного из колхозных рынков, люди толпами, какие обычно можно увидеть только на местах сбора перед демонстрациями, облепили некое здание, к стене прислонены шесты,

к концам которых прикреплены белые листы. Я узнаю, что эти люди меняются квартирами. Дальше меняют запчасти или торгуют ими. Трамвай везет нас до речного порта, проходя над Варшавским шоссе, справа — огромное здание Международного почтамта, безлюдное (во всяком случае в это воскресенье), слева — бани. Здесь начинается путаница, позволяющая понять стремление советских планировщиков к новой перспективе, планомерности, простору, прежде всего в промышленном и жилищном строительстве.

Центральный комитет КПСС

О разговоре с мертвыми. В разговоре с камнями и стенами как будто есть что-то не совсем нормальное, и если упорно занимаешься этим, то чувствуешь необходимость оправдаться. Это ведь только на первый взгляд обращение к камням и стенам — на самом деле ты хочешь пробиться сквозь них головой, добраться до того, кто за ними учился, жил, думал, писал. Ты виртуально общаешься с людьми, которые больше не могут говорить, но что-то от их духа, может быть, сохранилось, растворившись в окружавшей их обстановке. Или, точнее, ты можешь конкретнее представить себе их мышление, познакомившись с этой обстановкой. Но, несмотря ни на что, остается какая-то искусственность, напоминающая, что мы имеем дело с эрзацем живой беседы между двумя живыми людьми. В другом месте стоит, вероятно, сделать несколько замечаний о надеждах, обернувшихся разочарованием из-за «искаженных условий коммуникации», о понятиях, которым придается различное значение, и совершенной бесполезности объяснений между людьми, которым так много нужно сказать друг другу. Но момент искаженности не так просто устранить с помощью лучшей «стратегии» ведения дискуссии, ибо искажены сами условия, в которых эта стратегия применяется. Ищущий хочет увидеть не то, что может узнать с первого взгляда, и тем более не то, о чем кричат плакаты; знание о том, что памятники и мемориальные доски устанавливаются очень избирательно, создает «внутренний вакуум», провоцирует некий инстинкт, который, должно быть, в нас сильнее, чем кажется или чем мы показываем.